Созревание ориентированной на государство теории революции и идеологии

Когда-то существовала теория революции и идеологии. Основные контуры этой теории были очерчены Марксом и Энгельсом, однако общая аналитическая схема получила широкое признание. Революции рассматривались как классовые конфликты: привилегированный класс сталкивался с усиливающимся давлением со стороны недовольного класса. Революционная передача власти в конечном итоге прорывала блокаду, открывая новый период социальных изменений. Этот процесс синхронизировался с чередой идеологических гегемоний. Господствующими были идеи правящей элиты; по мере появления классовых противников изменения в их сознании служили одновременно барометром и мобилизующим фактором надвигающейся революции. Для марксистов классовыми участниками этой драмы были собственники средств производства, с одной стороны, и поставщики рабочей силы, а также владельцы конкурирующих средств производства — с другой. Немарксисты также использовали эту схему. Английскую и Французскую революции обычно связывали с возвышением буржуазии, а иногда — с возвышением джентри. Волна европейских революций XIX века и многие модернизирующие революции XX века также описывались как буржуазные или среднеклассовые демократии, а возникшие в результате институты и идеологии обычно характеризовались как буржуазные или среднеклассовые. Общая модель подъема и падения была отделена от классовой основы при сохранении ее структурных особенностей. В американской социологии со времен Сорокина в 1920-х годах акцент сместился на мобильность индивидов; революции объяснялись блокированием мобильности талантливыми и амбициозными людьми, тогда как открытая мобильность в соответствии с заслугами рассматривалась как предохранительный клапан, снимающий напряжение и препятствующий возникновению революционных условий. Исследование социальной мобильности, позднее названное достижением статуса, доминировавшее в социологических исследованиях до 1960-х годов, в значительной степени стало результатом принятия лежащей в основе модели, согласно которой блокирование подъема социальных классов вызывает революции, а также предпочтения постепенной и поэтапной реформы, которую, как считалось, воплощает мобильность. Теория идеологии также претерпела изменения, хотя и осталась в рамках первоначальной марксистско-гегелевской модели. В естественной истории великих революций Крейна Бринтона (1938) не было ничего явно марксистского, однако идеологический отход интеллектуалов рассматривался как первый предвестник потрясений. Знаменитая теория идеологии Мангейма расширила марксистскую модель, включив в нее утопическую идеологию самих революционеров. Мангейм стремился выйти за пределы исторического процесса, выделив свободно парящую группу интеллектуалов, способных играть роль либеральных социальных инженеров; в свою очередь, им требовалась социальная база — пусть и находящаяся за пределами классовой структуры, — и позднейшие работы Мангейма были посвящены социологии образования и социологии самих интеллектуальных сообществ.